- Есть три вещи, когда вы под парусом. Лодка и море родственны друг другу...То есть нет ничего естественнее, чем лодка, идущая по морю. Понимаете? Второе. Вы, как человек, меняетесь. Через несколько дней восстанавливается внутреннее равновесие. Приезжаете, как правило, исковерканным, изломанным, с городскими заморочками, и все проходит, выветривается. Внутрь заходит тишина. И третье. Время расширяется. Там час переживается, как целый день, и две недели - как месяц.
_l
Владимир Гульянц улыбается. Улыбка удивительно долгая. Я успеваю опустить глаза, изобразить задумчивый вид, снова посмотреть. А он все улыбается. Словно ждет, когда до меня дойдет. Вроде бы ничего оригинального он не сказал. Но я вдруг ловлю себя на мысли, что дальше нам бесполезно разговаривать. - Море, конечно же, живой организм, - продолжает он. - И оно делится с вами своей энергией, питает вас. Кого угодно спросите, кто ходил под парусом, - подтвердят.
 |
|
г ' |
Внешность этого человека представлялась героической. И обманывала. Никаких резких линий, мужественных морщин, обветренного лица. Одним словом, не моряк. На диване сидел человек в мягком белом свитере. Президент международного яхт-клуба Владимир Гульянц. На столе перед ним стояла тарелка с остатками десерта и лежала вилка. Десерт принимал деятельное участие в разговоре. Исчезал с тарелки аристократично-медленно. Так же, как и сок в стакане со льдом. А потом принесли чай. Гульянц брал чашку одной рукой, а другой блюдце, прижимая пальцем ложечку, чтобы не упала. И делал маленький глоток. Таким образом, мы долго настраивались. Ложечка, белый чайник, лед в стакане, десертный персик, нарезанный дольками... Неловкость казалась мне странной. Зачем президенту международного яхт-клуба столько времени, чтобы заговорить о яхтах? Он начал вдруг и резко, словно разгоняясь:
